«Связь времён под крышей НХТ»
«Капельдинер Мариинского театра за утренним чаем»
(Владимир Маковский, 1909 г.)
«Театр — это не стены,
это люди и живое слово»
(Из театральных хроник Нового времени)
Старый капельдинер с полотна Владимира Маковского понимал, что его затянувшееся путешествие во времени подходит к концу.
Он повидал огромные, сияющие оперные залы Нового века, восхищался лазерными лучами и грандиозными масштабами. Но театров в мире слишком много, а внешнее великолепие со временем начинает казаться монотонным. Авдею Петровичу не хватало главного — того потаенного, интимного чуда, ради которого человек и переступает порог зрительного зала.
Именно за этим чудом время привело его к скромному крыльцу Нового художественного театра (НХТ). Сумерки бережно укрывали город, а над дверями горела вывеска, за которой скрывалось нечто по-настоящему родное. На афише значилось: А. Н. Островский, «Гроза». В груди Авдея Петровича защемило. Перед его мысленным взором пронеслась Москва начала века — великая мхатовская сцена. Он слишком хорошо помнил ту, прежнюю публику: зажиточных купцов, прятавших в окладистые бороды тяжелые вздохи; чопорных дам, кутавшихся в соболя. Тогда театр был зеркалом их собственной, понятной жизни. Но что скажет Островский людям XXI века, чья жизнь мчится на безумной скорости? С этим сомнением старый служитель вошел в небольшой, уютный зал НХТ. Свободных мест не осталось вовсе. Рядом, плечом к плечу, сидели два совершенно разных мира: благородная седина старшего поколения и шумная, неугомонная молодежь, пришедшая сюда по школьной программе. Отцы и дети Нового времени ждали одного и того же.
Прозвучал третий звонок. Свет погас неторопливо, как в старые добрые времена, и в зале воцарилась священная тишина. В НХТ сцена так близко к первому ряду, что Авдей Петрович замер: здесь невозможно было спрятаться за декорациями. Здесь царила обнаженная, пугающая правда.
Постановка Евгения Гельфонда поразила старого капельдинера до глубины души. Это не была привычная ему бытовая драма столетней давности. Островский в прочтении НХТ звучал как мощная, острая, трагическая притча о поиске живой души в очерствевшем мире. Актеры не играли — они проживали каждую реплику так неистово, что зрители в зале дышали с ними в одном ритме.
Но главным откровением для Авдея Петровича стали не артисты, а сами зрители. В тусклом сиянии рампы он жадно всматривался в их лица. Пожилые дамы сидели неподвижно, сопереживая Катерине. А подростки замерли, подавшись вперед. Их лица казались бледными от напряжения; в их широко раскрытых глазах отражались сценические огни. Они ловили каждое слово Островского так, словно эта драма была написана сегодня лично для них.
В этот миг на Авдея Петровича снизошел абсолютный покой. Он понял: форма театра может меняться, здания могут становиться меньше или больше, технологии — изощреннее. Но пока в таком камерном, честном пространстве, как НХТ, великое классическое слово способно заставить плакать и содрогаться поколения отцов и детей вместе — русская культура жива и непрерывна. Ей не грозит забвение.
Спектакль взорвался оглушительными, искренними овациями.Зрители долго не отпускали артистов, кричали «Браво!»...
Авдей Петрович мягко улыбнулся, в последний раз обвел взглядом этот ставший ему родным зал и аккуратно закрыл тетрадь со своими «Записками капельдинера».
Его миссия была окончена. С легким сердцем и чувством исполненного долга старый служитель тихо шагнул обратно в раму своей картины 1909 года,
унося с собой согревающее тепло этого потрясающего вечера. Связь времен под этими сводами замкнулась.